?

Log in

Закат национального государства

         Беседа с израильским военным историком Мартином ван Кревелдом – автором монументального труда «Трансформация войны», включеннного в список обязательной литературы для учащихся Академии сухопутных войск США.

Доктор ван Кревелд –отнюдь не марксист, но в тезис об отмирании государства верит твердо и приводит в его обоснование доводы экономические, социальные и военные. Аргументы эти не поколебали ни замедление глобализации, ни бурная гипертрофия государства в ответ на финансово-экономический кризис 2008 г. «Это лишь остановка в пути, - утверждает ван Кревелд, - а, кроме того, пока отнюдь неясно, насколько эффективно справится с кризисом государственный аппарат».

Сегодняшнее интервью затрагивает только военные аспекты теории ван Кревелда.


 

Мартин ван Кревелд: Одна из основных функций каждого государства – это защищать свое население от агрессии других государств, а также воевать за укрепление своего влияния в мире. С осуществлением военной функции государства связан рост бюрократии и налогооблажения, и появление на свет такого института, как центральный банк, и технический прогресс, и, не в последнюю очередь, феномен патриотизма.

Так обстояло дело до наступления атомной эры, а с тех пор эта функция неуклонно угасает. По-началу могло казаться, что атомная энергия многократно умножила военный потенциал государства, однако по мере увеличения мощности и количества атомных боеприпасов становилось все очевиднее, что атомное оружие невозможно подчинить рациональным военным целям. Крупные вооруженные конфликты между ведущими державами отошли в прошлое. Именно атомное оружие делает войну между странами, им обладающими, невозможной, а не наличие в них «макдональдсов», в чем уверяет нас американский журналист Томас Фридман.

Е.А.:Массовое и безадресное уничтожение, отличающее атомное оружие и объясняющее его непригодность к применению в межгосударственных конфликтах, одновременно делает его идеальным оружием для террористов. Но о террористах ниже.

М.В.К.:   Обратите внимание: за весь период после 2-ой мировой войны ядерные державы не вступили  ни в одно прямое вооруженное столкновение между собой и, в общем-то, ни разу не были по-настоящему даже близки к этому несмотря на конфронтации в Европе, Карибском бассейне и на Ближнем Востоке и несмотря на то, что США долгое время имели огромный перевес над СССР в средствах доставки ядерного оружия. Все войны после 1945 г. были либо гражданскими, либо между малыми неядерными странами, либо между ними и странами – обладателями ядерного оружия, существованию которых первые нисколько не угрожали.

Е.А.: Перейдем теперь ко второй части вашего тезиса об ослаблении военной функции государства: его неспособность в должной мере защитить гражданское население от опасности, исходящей от субнациональных игроков.
 
                                                                 

М.В.К.: Армии передовых держав оказываются не в силах побеждать в кампаниях, в которых им противостоят повстанцы и террористы и которых они, казалось бы, благодаря своему техническому превосходству должны были уничтожить элементарно.

Е.А.: Почему, анализируя борьбу регулярных армий с субнациональными движениями, повстанцами и террористами, вы начинаете с 40-ых годов прошлого века, почему не углубляетесь дальше в историю, когда регулярные армии довольно-таки легко расправлялись со всякого рода мятежниками?

М.В.К.: Переломный момент в истории конфликтов малой интенсивности произошел, на мой взгляд, в апреле 1940 г. после вторжения немецкой армии в Югославию. Германия за всю войну так и не смогла усмирить югославских партизан, и причина этого заключалась, разумеется, не в либеральности вермахта, гестапо и СС.

Е.А.: А в чем же?

М.В.К.: У меня нет окончательного ответа на этот вопрос. Может быть, разгадка кроется в том, что современные армии сделали ставку на качество, а не количество, на механизацию, а не на пехоту; они ориентированы на стремительный разгром подобных себе вооруженных формирований, нежели на долговременную оккупацию плюс защиту лояльного населения и планомерное истребление сопротивляющихся, что предполагает успешная борьба с терроризмом. Современные армии не столько занимают территорию, сколько проносятся по ней, они неоккупационные хотя бы просто в силу своей малочисленности.

Е.А.: Количественное соотношение между армейскими частями и населением, в гуще которого прячутся террористы, - явно не в пользу первых, - а также деморализующее влияние, которое оказывает карательные противоповстанческие операции на регулярные армии, неизбежно, по мнению ван Кревелда, ведут к их поражению в войнах малой интенсивности. Мой собеседник любит повторять слова Лао-цзы: «Сильный, воюющий со слабым, если он не побеждает быстро,  сам со временем становится слабым». Или: «Меч, опущенный в воду, ржавеет». Хотя он, конечно, признает, что не все мечи ржавеют с одинаковой скоростью...

М.В.К.: Так было в Индии, Алжире и во Вьетнаме, так происходит в Афганистане, Ираке и на Западном берегу Иордана.  В отличие от приверженцев realpolitik, я в своем анализе вооруженных конфликтов придаю большое значение нравственному фактору, и из этого делаю вывод, что подавляющая сила и правота – понятие несовместимые: сильный в борьбе со слабым не может быть праведным, а посему, в перспективе, сам обречен на слабость и поражение.

Е.А.: Если взять, например, ту войну, которую Израиль ведет на Западном берегу и в Газе, то я вовсе не уверен, что силы сторон следует мерить стандартными военными критериями. Это скорее тотальная война одного общества с другим, и перевес в ней израильского народа над палестинским, если он вообще существует, далеко не столь явен, как техническое превосходство израильской армии над «ХАМАС».

 

М.В.К.: Войны малой интенсивности парадоксальны: сильная сторона в них должна подавлять в себе естественное желание использовать свой перевес в огневой мощи, чтобы свести к минимуму жертвы среди гражданского населения.

Е.А.:  Как бы то ни было, Вас не смущает тот факт, что во всех перечисленных Вами конфликтах за исключением, пожалуй, только Индии, субнациональная сторона получала мощную помощь из-за границы, так что, фактически, это не были в чистом виде поединки между регулярными и неконвенциональными формированиями?

М.В.К.: Это, в огромной мере, ходульная отговорка проигравших. Будь помощь извне меньше, может быть, эти войны растянулись бы на более длительный срок, но исход остался бы тем же. Решающий фактор в этих конфликтах – не материальный: регулярные армии неизменно наносят неконвенциональному противнику более тяжелый урон, чем несут сами, - а психологических, и имя ему – деморализация сильного. Деморализация может начаться с солдат, с командного состава, с политиков или с общества и его интеллектуальной элиты. Но на каком бы участке исходно ни возникла деморализация, все они взаимосвязаны и все они рано или поздно оказываются пораженными ею. Поэтому ржавение меча – это только вопрос времени! 
           
  "Голос Америки"
P.S. "Русские воюют с чеченцами вот уже скоро два века, а окончательно победить их все не могут". Мартин ван Кревелд.
     

 





Site Meter


6-го июня 1944 г. союзные войска пересекли Ла-Манш и закрепились на плацдарме в Нормандии. Меньше чем через год война в Европе была закончена. Об операции «Оверлорд» написано много книг и сняты десятки кинофильмов, все неизменно хвалебные. Однако не внесла ли историческая наука поправки в оценки современников и исследователей первого послевоенного поколения? Об этом – интервью с моим частым гостем Эдвардом Люттваком.

 

Эдвард Люттвак: С точки зрения непосредственных участников событий это был, несомненно, шедевр военного искусства: союзники, во-первых, преодолели препятствие на Атлантике в виде немецких подлодок и сосредоточили в Англии огромные армии и материальные средства. Во-вторых, над участками высадки и в глубине от них силы союзников добились ключевого превосходства в воздухе; в-третьих, бомбардировочная авиация англо-американцев нанесла ощутимый урон коммуникациям противника и затруднила ему переброску подкреплений в район высадки десанта. И, наконец, были практически идеально – я абстрагируюсь от неизбежных "трений" любого вооруженного конфликта, включая погодный фактор, – осуществлены транспортировка и первого, и всех последующих эшелонов сил вторжения и техники с британских островов в Нормандию. Я уже не говорю об изощренной маскировке и дезинформации, которые сопутствовали приготовлениям к вторжению на континент.

 

Евгений Аронов: После панегириков в рассуждениях ученых обычно следует «однако, с другой стороны»...

 

Э.Л: «С другой стороны», в данном случае, заключается в том, что если бы D-Day сорвался, то это в исходе войны ничего бы принципиально не изменило, я в этом твердо убежден, и через год с небольшим над Берлином и Мюнхеном разорвались бы атомные бомбы...

 

Е.А.: И Рейх бы несомненно капитулировал, как капитулировала в августе 45-го Япония?


 

 

Э.Л.: Невозможность противопоставить атомному оружию что-либо даже отдаленно адеватное, не считая того же атомного оружия, предрешила бы судьбу гитлеровского режима. Историческая значимость военной операции не тождественна сложности ее планирования и осуществления. Первое поколение послевоенных историков, находясь под впечатлением мемуаров военачальников вермахта, бесконечно спекулировало на тему «сослагательного наклонения», а именно, что если бы Гитлер был гибче и предоставил своим маршалам свободу действий, если бы немецкие дивизии были вовремя передислоцированы из района Па-де-Кале в Нормандию и так далее, то они бы сбросили союзников в море. Это вполне возможный вариант, вся десантная операция, несмотря на талант и мужество ее организаторов и исполнителей, была очень рискованной, и несколько дней висела на волоске. Я вовсе не отрицаю, что «Оверлорд» мог потерпеть крах, я только утверждаю, что Германия расплатилась бы за большую гибкость своего руководства атомными бомбардировками немецких городов. Рейх ошибся, выбрав для себя не тех союзников и неправильных врагов, и это, а не высадка в Нормандии  сгубило его по большому счету.

 

Е.А.: Историки много писали об альтернативах «Оверлорду». Иными словами, Нормандия была не единственным возможным местом вторжения на континент для англо-американских армий. Англичане, мягко говоря, не очень хотели высаживаться во Франции...

 

Э. Л.: Это не совсем так. Огромное большинство английских военных, мысля категориями одной отдельно взятой операции, точно так  же, как и американцы отдавали предпочтение Франции, поскольку это с точки зрения материально-технической было самым простым и очевидным решением проблемы открытия «второго фронта». И только горстка стратегически мыслящих людей во главе с Черчиллем была против Франции и за массовое вторжение через Италию или даже Грецию; их идея состояла в том, чтобы поставить барьер Советскому Союзу как можно ближе к его границам и не дать ему дойти до центра Европы. Но англичане не отважились отступать от тегеранских договоренностей с США и СССР о послевоенном разделе Европы и категорически настаивать на альтернативах «Оверлорду». Англичане, например, ни разу официально не подняли вопрос, почему советская, а не их армия должна занять Белград.

 

Е.А.: И последнее. Маскировка и дезинформация сыграли большую роль в успехе D-Day. Способны ли сегодня западные демократии осуществить военную операцию сопоставимых масштабов, требующую такой же секретности, как «Оверлорд», учитывая вездесущность их прессы и постоянные утечки информации из высоких сфер?


 

Э.Л.: Сложность, боюсь, состоит не столько в открытости демократических правительств, сколько в существовании космических средств разведки, которые получили на сегодня широкое распространение и не являются монополией великих держав.

 

Утечки информации о военных приготовлениях происходят неизбежно несмотря на все меры предосторожности, и искушенный противник их наверняка зафиксирует. Меры дезинформации призваны как раз нивелировать эти самые утечки, внушая противнику, что сведения, которые к нему таким образом попали, являются ложными, а не истинными. Но обратите внимание, что дезинформация стратегически эффективна только как противодействие именно мелким утечкам и бессильна перед безбрежным морем информации, собираемой космическими спутниками.

        "Голос Америки"

       





Site Meter


НПО бывают разные


Эдвард Люттвак никогда не бывает скучным, нередко попадает в точку, а когда ошибается, то неизменно поучительно. Следующее интервью, взятое несколько лет назад, посвящено неправительственным организациям.


Эдвард Люттвак: Неправительственные организации бывают двух типов. Одни - со стабильной и неизменной областью деятельности, с ясным и прозрачным уставом, в котором прописаны их цели, – скажем, помощь вдовам. Эти организации подотчетны своим финансовым донорам, равно как и получателям помощи. Второй тип – это, если можно так выразиться, НПО общего назначения, без ясных целей, с меняющейся географией и сферой деятельности. Они кочуют с места на место, вторгаются во всевозможные политические и вооруженные конфликты, порой не имея для этого никаких оснований, кроме желания вмешаться и практической возможности сделать это. У них нет четкой идеологии, результаты их работы абсолютно непредсказуемы.

Евгений Аронов: Непредсказуемы или отрицательны?

Э.Л.: Нет, не обязательно отрицательны. Они могут быть позитивные или никакие в смысле заявленных ими узких целей. Но  в широком плане главное – это то, что данные НПО непредсказуемы, они усугубляют международные конфликты, делая их совсем неуправляемыми. Главная задача этих странствующих доброхотов, на мой взгляд, – это собственное выживание, сбор денег под что угодно и на что угодно, способное выдавить слезу из западного обывателя. Зонам стихийных бедствий они предпочитают зоны вооруженных конфликтов. Телевизионные камеры присутствуют и в тех, и в других, но в первых «слезоточивые» сюжеты быстро иссякают вместе с ликвидацией последствий катастроф, и телевизионщики из них уходят, а во вторых задерживаются надолго.

Е.А.: Там больше «слезоточивых» сюжетов?

Э.Л.: Вооруженные конфликты часто порождают поток беженцев, и НПО создают для них лагеря. Условия в этих лагерях чудовищные по меркам западной жизни, но все равно лучше, чем вовне. Поэтому беженцы оседают в этих лагерях, они притягивают и небеженцев, число их обитателей растет. Телевизионщики отсылают домой бесконечные сюжеты о несчастных, а НПО, по сути, пестуют в этих лагерях реваншистов, которые только и думают о том, чтобы расквитаться с обидчиками.

Е.А.: Пример, пожалуйста.

Э.Л.: В 1994 году, как мы знаем, в Руанде хуту устроили масштабное побоище народа тутси. Через короткое время тутси свергли режим хуту и заставили последних бежать в Заир, где те обосновались в лагерях, созданных НПО, и повели оттуда систематическую партизанскую войну против нового правительства. Война эта продолжается до сих пор, в немалой степени – по вине «гуманистов» из НПО, которые из-за общего человеколюбия не могли пассивно созерцать сцены массового страдания. Их сердобольность требовала выхода – как оказалось, вредного.

Это, впрочем, неудивительно, поскольку их сердобольность не подчинена стратегической логике. Добро, как и любые другие дела человеческие, надо делать с умом. Наши гуманисты, например, могли бы быстро выдвинуться в район бедствия, оказать беженцам неотложную помощь и как можно скорее расселить их в третьих странах, либо позволить им бежать дальше. Или же, если обстоятельства позволяют, попытаться вновь интегрировать их в том месте, которое они покинули. Это был бы ответственный, трезвый подход. Вместо этого они кормят беженцев (а нередко и их вооруженных мучителей, которым они не в силах противостоять), опекают их и превращают тем самым в борцов сопротивления, сопротивления нескончаемого. Иногда, что совсем ужасно, опека эта оказывается иллюзорной, о чем напоминают события в боснийской Сребренице, где ооновские миротворцы выступали, по сути, как НПО.

                                                                

История учит: единственное искупительное благо такого ужасного явления, как война, – это мир на условиях лучше тех, что существовали ante bellum. Войну надо заканчивать как можно скорее, а не затягивать искусственно, отдаляя послевоенное восстановление. Война – это, в теории, саморегулируемый, почти что физический феномен: она завершается разгромом побежденного или взаимным истощением воюющих сторон. Ничего не следует делать для того, чтобы ослаблять у воюющих стимулы к достижению мира. Уж точно не следует поощрять НПО предоставлением им всяческих налоговых льгот. Бескорыстные интервенции, на которых специализируются НПО, плохи именно своим абстрактным гуманизмом, отсутствием реальных стратегических целей. Это пагубный побочный эффект глобализации.


Е.А.: И если бы идеология нынешних НПО господствовала в прошлом…?

Э.Л.: ...То в Европе бы до сих пор существовали беженские лагеря франков, галлов и римлян, и они бы до сих пор воевали с готами! Проигравший (и в это просвещенные гуманисты верят свято) – это всегда жертва, а жертва, по их определению, заслуживает помощи. А что уж говорить о современной истории, когда после окончания Второй мировой войны в Европе произошли перемещения больших масс людей? Улыбалась ли бы вам перспектива реваншизма немцев, выгнанных из Восточной Европы, но не абсорбированных Германией и обустроенных нашими прогрессистами во времянках?! Лагеря палестинских беженцев, существующие уже без малого шестьдесят лет, вскармливающие поколения террористов, – это тоже в определенной мере порождение психологии НПО, но выраженной Организацией Объединенных Наций.

Е.А.: Я помню НПО, которые в годы «холодной войны» действовали сообразно стратегической логике, пытались реально содействовать ее скорейшему окончанию. Я имею в виду организации, образовывавшие так называемое «международное движение за мир»…

Э.Л.: Ну, эти организации нельзя считать подлинно неправительственными, это были во многом креатуры КГБ в Москве – орудия внешней политики сверхдержавы. И эти организации действительно работали хорошо.

Е.А.: Говоря о России: вы были против вмешательства НПО в войну на Северном Кавказе, не так ли?

Э.Л.: На месте командующего Северо-Кавказским военным округом я бы не разрешил самовольным, неподконтрольным мне НПО действовать в зоне очень тяжелого, жестокого конфликта. Причем это касается НПО любого профиля – и помогающим мирному населению (против чего в принципе, в других условиях, добросовестный военачальник не мог бы возражать), и помогающим чеченским боевикам, либо и тем и другим вместе. Однако война на Кавказе не обычная, а партизанская, и было бы абсолютно безответственно делать ее еще более хаотичной, отодвигать ее окончание, допуская в регион всякие плохо управляемые структуры.

Е.А.: А что касается закона о НПО, принятого Думой…

Э.Л.: Это уже другой совсем другой коленкор, это не имеет никакого отношения к войне и ее логике, а проистекает из укорененного нежелания российского государства терпеть независимые общественные центры влияния, принадлежащие тому самому первому типу НПО, о котором я говорил в начале интервью, – легитимному, транспарентному, стабильному.

Е.А.: Доктор Люттвак, большое спасибо.

("Голос Америки")





Site Meter



«У ВМФ есть дела поважнее, чем охотиться за сомалийскими пиратами»

Профессор Люттвак вернулся из дальних странствий и дал мне интервью по поводу сомалийских пиратов. Я хотел выпилить беседу по лекалу, очерченному в посте http://330independence.livejournal.com/25028.html, но собеседник, что называется, навязал мне свою игру и не выпускал инициативу до самого конца.

«Борьба с пиратством – это тактическая проблема»
           Американский эксперт изумлен ажиотажем вокруг проблемы сомалийских пиратов

Эдвард Люттвак – ведущий сотрудник вашингтонского Центра стратегических международных исследований, автор множества книг и статей, посвященных военным вопросам, консультант оборонных ведомств многих стран мира.



Евгений Аронов: Под каким углом зрения, по-вашему, следует смотреть на феномен пиратства, охватившего акваторию Аденского залива? Следует ли его относить к компетенции вооруженных сил, правохранительных органов или спецслужб?

 

Эдвард Люттвак: Это, на мой взгляд, непринципиально. А принципиально то, что в торговом флоте произошли большие изменения...

 

Кто такие сомалийские пираты? Это группки бандитов, числом шесть- семь человек, физически хилых, жующих наркотик под названием «хат» и вооруженных ржавыми «калашниковыми» и переносными ракетами. Что нужно для того, чтобы заставить их ретироваться? – Хорошие охотничьи винтовки, прицельно бьющие на расстояние ста метров и не более того.

 

Е.А.: И что мешает реализации этого незатейливого сценария?

 

Э.Л.: Изменения в торговом флоте, о которых я упомянул: команды судов данной страны укомплектованы сегодня не ее гражданами, как было прежде, а матросами, работающими по найму за минимальную зарплату – филиппинцами и вьетнамцами, которыми командуют такие же наемники из Восточной Европы, только стоящие чуть дороже. Они равнодушны ко всему, кроме заработков, и при виде пиратов сдают им суда без всякого сопротивления, в полном противоречии с традицией торговых моряков, которые всегда защищали себя от мелких налетчиков. На борту у них нет оружия, а есть только сигнальные ракеты. А профсоюз итальянских матросов ничтоже сумнящеся заявляет, что не будет защищать даже «родные» суда, поскольку сие не прописано в договоре о найме.

 

Е.А.: Сомалийские пираты предприняли не так давно попытку захвата итальянского круизного теплохода...

 

Э.Л.: Да, но к счастью на теплоходе были четыре израильских охранника, которые открыли огонь и обратили пиратов в бегство. До чего же мы дожили, чтобы шестеро ни на что не годных разбойников могли решиться на захват судна с командой в несколько сот человек и с полутора тысячами пассажиров?!

 

Е.А.: Вы говорите, что стрелкового оружия нет на торговых судах. А разве оно есть в настоящее время на военных кораблях?

 

Э.Л.: И военные моряки давно разучились пользоваться стрелковым оружием. Бить же по пиратским моторным лодкам дорогостоящими ракетами – это, как вы понимаете, непозволительная роскошь. Кстати, и угол снижения орудий на кораблях сегодня не такой, чтобы они были в состоянии поражать плавучие средства со столь малой осадкой.

 

Е.А.: Однако вести стрельбу с нефтяного танкера, груженного огнеопасным материалом, согласитесь, несколько рискованно...

 

Э.Л.: Верно, но танкеры оснащены пожарными брандсбойтами убойной мощи, с помощью которых не представляет труда «смыть» пиратов подчистую с любой части палубы.

 

Е..А.: Конвои образца 2-ой мировой войны, по-вашему, тоже не выход?

 

Э.Л.:  Тихоходные конвои, которые надо долго формировать и которые движутся со скоростью самого медленного судна?! –Вот уж воистину стрельба из пушек по воробьям! Ведь противник наш ныне – это все же не стаи немецких подлодок, а никчемные одурманенные наркотой сомалийские морские бандиты.

 

Вы знаете, есть такое сообщество из примерно двухсот пятидесяти частных лиц – профессиональных мореплавателей, которые вместе с семьями ходят на яхтах круглогодично из портов Индийского и Тихого океанов в Средиземноморье. При заходе в Красное море они проплывают близко от Сомали. Мне известно только об одном инциденте, когда пираты попытались захватить такую яхту. И вся разница в том, что их капитаны вооружены и готовы за себя постоять.

 

Е.А.: Да и за яхту не получишь такого выкупа, как за танкер.

 

Э.Л.: Верно, но принципиальная разница, на мой взгляд, заключается все же в желании дать отпор разбойникам. Я сам участвовал в одном успешном противопиратском походе в индонезийском архипелаге, и могу вам со всей ответственностью доложить, что пассивное патрулирование на огромных океанских просторах – дело совершенно безнадежное. Мы действовали иначе: заманивали пиратов в западню, маскируясь под обычные торговые суда, и когда они приближались на расстояние выстрела, - топили их. Гоняться за пиратскими лодками, оснащенными форсированными подвесными моторами, задерживать и судить пиратов как обычных преступников, мне не кажется разумным.

 

Е.А.: Ходят слухи, что сомалийские пираты имеют доступ к закрытой информации пароходных линий о том, какие суда везут какие грузы...

 

Э.Л.: Это чистый вымысел: сомалийские пираты атакуют суда без разбору, о чем свидетельствует хотя бы инцидент с итальянским круизным теплоходом, о котором я уже говорил. И они не знали, что на судне есть вооруженная охрана...

 

Я еще раз хочу подчеркнуть: сомалийские пираты могут процветать только в условиях тотального попустительства морских держав, только в атмосфере полной безнаказанности и вседозволенности. Я был поражен, узнав, что датские военные моряки, поймавшие нескольких пиратов, отпустили их восвояси вместе с оружием, потому что власти Дании не хотели судить их!

 

Е.А.: И вы не согласны с теми, кто считает, что решать проблему сомалийских пиратов надо на суше, наводя порядок в самом Сомали...

 

Э.Л.: Слово «порядок» здесь неприменимо. Это один из величайших мифов современности, что каждый народ способен на самоуправление. История Сомали последних десятилетий убеждает, что никакого прочного порядка на этой территории сомалийцы собственными силами не создадут, а колониализм в Африке никто возрождать не собирается.

 

Е.А.: Ваш прогноз на будущее?

 

Э.Л.: Моряки получат стрелковое оружие и будут обучены пользованию им, страховые тарифы на перевозки возрастут, команды торговых судов станут менее интернациональными и более «патриотичными» в смысле готовности защищать морские транспортные средства своей страны.   

                ("Голос Америки")

 





Site Meter


В связи с происходящим в мире кризисом хочу предложить вашему вниманию одно свое старое интервью.

Шоковые катастрофы, происходящие в мире в последнее время, естественным образом заставляют задуматься о роли катаклизмов в человеческой истории. Что на сей счет думают профессионалы? У нас в гостях -  видный американский историк Уильям Макнил, который до выхода на пенсию много лет преподавал в престижном Чикагском университете.


Евгений Аронов: Профессор Макнил, давайте начнем с формулировки вашего известного «закона сохранения катастрофы»…

Уильям Макнил: Я хочу предварить формулировку двумя замечаниями. Первое – что катастрофы в массе своей случаются внезапно. Второе – что эти колоссальные потрясения, нарушающие нормальное течение жизни общества, как ни парадоксально, являются отчасти следствием попыток людей предотвратить катастрофы. Так что когда они происходят, масштабы их зачастую оказываются больше, чем они были бы в отсутствие этих упреждающих мер.

Очень яркий пример этого – затопление Нового Орлеана, вина за которое в немалой степени ложится на дамбы, воздвигнутые военными инженерами на Миссисипи именно во избежание потопов. В отсутствие дамб река бы регулярно разливалась, но ущерб был бы небольшой. С другой стороны, благодаря дамбам паводки прекратились; в то же время уровень воды в огороженной дамбами реке постоянно поднимался. Пока ситуация оставалась штатной, все было хорошо. Но стоило налететь мощному урагану, такому, как «Катрина», – как дамбы тут же прорвало, и набухшая река накрыла город.

Е.А.: Подобный механизм происхождения катастроф – константа человеческой истории. У Миссисипи, если можно так выразиться, было много "предтечей": сколько раз разливалась тоже огороженная дамбами и заиленная река Хуанхэ в Китае, в результате чего под водой оказывались самые плодородные земли, а вслед за этим возникал массовый голод, уносивший миллионы жизней. Так человечество расплачивается за прогресс, и поэтому, наверное, прогресс никогда не бывает поступательным и непрерывным. Но факт прогресса тоже отрицать нельзя…

У.М.: Вы сказали во вступлении к нашей беседе: «закон сохранения катастрофы». Я не стал бы тут употреблять термин «закон», поскольку закон должен фиксировать некоторые количественные соотношения, а я не берусь утверждать, что мелкие беды, происходящие часто, вредят людям ровно столько же, либо больше или меньше, чем одно крупное несчастье, но случающееся редко. Я не знаю, как сравнивать урон, фактически причиненный Новому Орлеану ураганом «Катрина», с тем уроном, который бы кумулятивно нанесли ему более мелкие наводнения в отсутствие дамб. Когда я был мальчиком (а сейчас мне восемьдесят семь), паводки на Миссисипи случались каждую весну.

Е.А.: Но если не закон, то что?

У.М.: Закономерность, историческая закономерность: чем успешнее человечество трансформирует окружающую среду, нарушая естественное равновесие ее различных подсистем, тем больше вероятность катастрофического срыва в случае каких-либо непредвиденных крупномасштабных катаклизмов или просчетов в организационно-технических начинаниях самих людей. Параллельно – и об этом нельзя забывать – сознательные усилия людей позволяют ослабить эффект малых катаклизмов.

Е.А.: В этом есть что-то от греческой трагедии…

У.М.: Греческие трагедии строились на коллизии судьбы с деяниями человеческими, а моя концепция охватывает любые бедствия, включая стихийные, происходящие помимо людской воли. Люди честолюбивы, они мнят себя всесильными: вот построим дамбы и оградим себя от всех напастей. Это не так: на каждом этапе развития человечества изобретения в лучшем случае ограждали его от малых напастей, одновременно делая большие напасти если не более вероятными, то уж точно более разрушительными.

Мы видим тот же механизм с инфекционными заболеваниями: антибиотики на какое-то время подавляют инфекции, но одновременно ускоряют процесс эволюции живой материи и появления патогенных микроорганизмов, устойчивых к лекарствам.

Или в политике. Центральный вопрос политической, да и вообще человеческой жизни, – это контроль организованных проявлений принуждения и насилия. Когда в истории на некоем пространстве возникала соответствующая плотность населения, то появлялось государство, монополизирующее организованные средства принуждения, что позволяло правителям противостоять неорганизованному насилию и, разумеется, легче управлять подданными, в частности, собирать с них подати. Подданные отдавали часть своего дохода, но имели защиту от произвола, чреватого для них потерей всех благ. С другой стороны, чем больше укреплялось государство и чем более упорядоченной была в нем жизнь, тем больше возможностей оно обретало для внешней агрессии против соседей и тем разорительней становились межгосударственные конфликты. История ХХ века преподнесла нам замечательные примеры опустошительных войн между левиафанами, высокоорганизованными государствами, достигшими замечательного порядка «на вверенных им территориях».

Е.А.: И масштабы этих войн стали воистину глобальными благодаря укреплению институтов государства за пределами Европы…

У.М.: В истории цивилизации многократно случалось, что плата за защиту от неорганизованного насилия вырастала непомерно и превышала предполагаемые потери населения от произвола и беспредела. Что страшнее: произвол или бремя содержания левиафана? На этот вопрос единого ответа нет.

Е.А.: Теперь несколько слов об экономике.

У.М.: В экономике в мою теорию сохранения катастрофы хорошо укладывается явление под названием "циклы" – бумы и спады производства. Защищаясь от рецессий, предприниматели создают все более изощренные структуры, корпорации, с помощью которых делают среду, в которой они функционируют, более управляемой. На какое-то время предсказуемость рынка – сырья, цен и сбыта – действительно возрастает; спорадические кризисы, перепады в доступности кредита, гасятся за счет сокращения объемов выпуска, пока ситуация с кредитом не выравнивается. При этом поставщики и потребители продукции корпорации несут на себе основную тяжесть кризисов, поскольку организованы они хуже, чем сама корпорация.

Однако по мере совершенствования рынка поставщики и потребители продукции данной корпорации сами превращаются в корпорации, и созданные для более простых условий пути преодоления кризисов перестают работать: сокращение выпуска и понижение цен одним производителем влечет за собой аналогичные шаги других производителей, пока вся система не идет вразнос, что произошло во время Великой депрессии 20-х – 30-х годов прошлого века.

Ответом на Великую депрессию, попыткой предотвратить ее повторение, стало усиление в экономике США роли государства как института более совершенного, чем корпорация, обладающего, казалось бы, безграничной способностью повышения предсказуемости рынка путем манипулирования кредитно-финансовыми рычагами. Проблема только в том, что когда все промышленно развитые государства обзаводятся подобными рычагами управления, то в мировой экономике в целом возникает риск взаимного нивелирования регуляционных мер, предпринимаемых отдельными участниками и, соответственно, возрастания в очередной раз непредсказуемости среды.

Е.А.: Правда, потенциал катастрофы в экономике, наверное, не столь силен, как, скажем, в случае инфекционных заболеваний, поскольку экономическая сфера на современном этапе достаточно обособлена – она не предполагает такого же взаимодействия человека с другими системами, как медицина…

У.М.: Да, динамического равновесия в одной системе добиться, видимо, легче, чем при взаимовлиянии разных систем.

Е.А.: Профессор Макнил, идея прогресса вам не чужда, но как вы увязываете ее с концепцией сохранения катастрофы?

У.М.: Прогресс в истории человечества неоспорим. Для меня жизнь на земле не сводится к одним лишь катастрофам: они лишь тормозят наше развитие, причиняют нам страдания и материальный урон, но не останавливают развития. К тому же, как я уже сказал, мы уменьшили частоту катаклизмов.

Е.А.: И усовершенствовали механизмы ликвидации их последствий. Скорость восстановления хозяйства в Европе и Японии после Второй мировой войны была поразительной.

У.М.: Жизнь современного человека на Западе весьма комфортабельна и протекает в условиях достаточно стабильных. А ведь еще совсем недавно половина детей на свете умирала от болезней до достижения пятилетнего возраста. Конечно, человечество далеко не решило проблему болезней, так как долгожительство само по себе порождает в массовом порядке недуги, прежде малоизвестные.

Американцы в последнее время стали жутко нетерпеливыми: они убеждены, что государство или частный сектор обязаны предвидеть все проблемы  и пресекать их в зародыше, либо, на худой конец, быстро преодолевать. Я бы посоветовал соотечественникам помнить, что в жизни не все можно проконтролировать – вселенная огромна, катастрофы неизбежны,  случаются ошибки, интеллект человека и организационные возможности общества ограничены, - но несмотря на все это, мы добились впечатляющих успехов.

                ("Голос Америки")





Site Meter


 
Интервью с Дэвидом Поллоком о превратностях социологических опросов в мусульманском мире.

Дэвид Поллок – ведущий сотрудник аналитического центра The Washington Institute for Near East Policy, специализирующегося на Ближнем Востоке. До этого он занимал высокие посты в аналитических поздразделениях Государственного департамента и Информационного агентства США.

 

Дэвид Поллок: Мой профессиональный опыт свидетельствует, что наибольший изъян опросов коренится не столько в методологии полстеров, сколько в предвзятом или неполном представлении ими результатов анкетирования. Чрезмерное внимание порой уделяется сенсационным выводам только потому, что они неожиданные, или далекоидущие заключения делаются на основе ответов всего на один-два вопроса анкеты.

 

Евгений Аронов: Приведите, пожалуйста, какой-нибудь яркий пример.

 

Д.П.: Ну, на память приходит один вполне авторитетный полстер, который задался целью установить численное соотношение между экстремистами и неэкстремистами в мусульманском мире. И в разряд радикалов он помещал только тех респондентов, которые расценивали теракты 11 сентября как полностью оправданные.

 

Е.А.: Отнесение в разряд радикалов базировалось на ответе всего на один вопрос?!

 

Д.П.: В анкете предлагались четыре возможных варианта ответа: теракты полностью оправданы, неполностью оправданы, частично оправданы и абсолютно неоправданы. И вопрос, и варианты ответов на него, на мой взгляд, были сформулированы вполне корректно, но квалифицировать как экстремистов только тех, кто провозглашал теракты полностью оправданными, а остальных, по умолчанию, причислять к умеренным, было совершенно непрофессионально.

 

Е.А.: Чем Вы объясняете такой непрофессионализм?

 

Д.П.: Это могла быть просто добросовестная ошибка. Но есть и некомпетентные полстеры. Случается также, что при переводе вопросов с одного языка на другой в анкету вкрадываются двусмысленности, которые в совокупности вносят сильную погрешность в результаты. Но порой бывает, что риторические вопросы закладываются в опрос сознательно послтером и его заказчиком, чтобы сместить результаты в желательную для них сторону.

 

Е.А.: Вы припоминаете какой-нибудь конкретный случай?

 

Д.П.: Да, припоминаю почти что анекдотический эпизод, когда опять-таки вполне авторитетный полстер опрашивал своих респондентов на Ближнем Востоке на предмет того, что им больше всего импонирует в «Аль-Кайде». То, что «Аль-Кайда» им может не импонировать вообще, он почему-то не допускал. Беда в том, что малоискушенные потребители информации, видя цифру, благоговеют перед ней как перед какой-то святыней, как перед непреложной научной истиной.

 

Е.А.: И на ком лежит обязанность отделять семена от плевел?

 

Д.П.: На журналистах - печатных, телевизионных и онлайновых.

 

Е.А.:  В какой мере США опираются на результаты опросов общественного мнения на Ближнем Востоке, формулируя свою политику в отношении региона?

 

Д.П.: Мне кажется, американские дипломаты воленс-ноленс оглядываются на итоги опросов независимо от того, насколько профессионально они были выполнены. Более того, наши дипломаты, на мой взгляд, склонны придавать чрезмерное значение антиамериканским декларациям респондентов в мусульманском мире, недооценивать их мелодраматичность, театральность и не видеть того, что они лишь очень приблизительно стыкуются с реальными действиями населения, будь-то участие в антиамериканских манифестациях, бойкот американских товаров или реальная поддержка террористических организаций.

 

Е.А.: Вы в целом скептически расцениваете возможность делать выводы, скажем, о масштабах поддержки террористов исходя из интенсивности антиамериканских деклараций?

 

Д.П.: Выводы можно делать при условии грамотного составления и проведения опроса и толкования результатов, а также если мы будем помнить, что эти выводы редко бывают очевидными и однозначными. Приведу вам один случай, о котором я когда-то много писал и который до сих пор вызывает большие разнотолки, хотя в последнее время мои взгляды находят все больше сторонников. Из опросов, проводившихся в  мусульманских странах в годы правления Буша-младшего, вытекало, что респонденты крайне отрицательно воспринимали Соединенные Штаты и, в особенности, бушевскую администрацию. В то же время и те же опросы свидетельствовали, что почти повсеместно в исламском мире население поворачивается спиной к «Аль-Кайде» и другим экстремистским группировкам, в чьих терактах гибнут невинные люди.

 

Е.А.: Включая даже граждан западных стран?

 

Д.П.: Включая даже граждан западных стран. И эта смена настроений была очень масштабной.

 

Е.А.: Так что результаты опроса противоречивы...

 

Д.П.: Да, результаты можно квалифицировать как противоречивые, и из этого делать вывод, что весь опрос не вызывает доверия. Это один подход. Но поскольку схожие результаты в разное время и в разных странах получали абсолютно разные полстеры, то возможен и иной вердикт, а именно, что ошибок в анкете нет, а что люди – существа сложные, и зачастую придерживаются совсем неоднозначных взглядов. Если вдуматься, нет ничего нелогичного в том, что в последние, скажем, 5 лет мусульмане могли быть настроены и антиамерикански, и антиалькайдовски, поскольку приспешники бин Ладена без разбору убивали и иорданцев, и марокканцев, и турок и, в первую очередь, иракцев.

 

Е.А.: То, что Вы говорите, верно только в отношении «Аль-Кайды» или также в отношении других экстремистких группировок?

 

Д.П.: Что касается организаций, терроризирующих главным образом израильтян, таких, как «ХАМАС» или «Хизбалла», то к ним отношение мусульман менее отрицательное, чем к «Аль-Кайде», хотя тоже не такое простое, как думают некоторые. Так, опросы опрокидывают расхожение мнение, будто «ХАМАС» укрепил свой авторитет в мусульманском мире в целом и среди палестинцев - в частности, после последней войны с Израилем. Мы знаем, что часть населения Газы, сильно пострадавшая во время боевых действий, разочаровалaсь в «ХАМАС»...

 

Е.А.: Что видно хотя бы из показательных казней инакомыслящих, устроенных хамасовцами...

 

Д.П.: И из того, что «ХАМАС» стал вообще более репрессивным. Исходя из опросов, которые проводят сами палестинцы среди палестинцев, по следам войны с Израилем положительный рейтинг «ХАМАС» в секторе Газа составлял порядка 25%. Это неожиданная цифра и очень важная, и она должна заставить задуматься тех, кто рефлекторно настаивает на установлении США «конструктивного диалога» с хамасовцами ввиду их якобы широкой популярности.

 

Е.А.: Доктор Поллок, большое спасибо за беседу.

        ("Голос Америки")

   
 





Site Meter


От трущоб к миллионерам

          «Как государство богатеет, и чем живет»

 

Западные либералы убеждены, что все люди в равной мере способны освоить рыночную экономику, в то время как русские консерваторы гордятся неприспособленностью своего народа к капитализму.

 

Почему бурный материальный прогресс человечества начался только в первой половине XIX века? Почему процесс стартовал в Англии? Кто в состоянии убедительнее его объяснить – экономист Адам Смит или приходской священник Томас Мальтус? Об этом у меня состоялся разговор с деканом Экономического факультета Калифорнийского университета в городе Дэвисе Грегори Кларком, автором нашумевшей книги Farewell to Alms, «Прощай, нищета».

Окончание беседы.

Часть первая http://330independence.livejournal.com/25449.html

Часть вторая http://330independence.livejournal.com/25741.html

 

Евгений Аронов: Итак, «доля в населении Англии генетического фонда наиболее преуспевающих индивидов увеличивалась последовательно и неуклонно каждое поколение...».

 

Грегори Кларк: Да, и это влекло за собой обуржуазирование норм поведения все большего и большего числа людей. Проиллюстрируя на примере динамики ставки процента, который банки брали за кредит на покупку земли, то есть по самым надежным нерискованным сделкам. Эта ставка в начале рассматриваемого периода, в 14-ом веке, равнялась примерно 12%, а под конец, на момент «Промышленной революции» - 4%.  Это общемировой феномен – чем дальше в глубь веков, тем выше ставка процента по безрисковым сделкам: в древнем Вавилоне она достигала 20%. В условиях отсутствия экономического роста это может значить только одно – нехватку терпения у людей: они готовы были платить большой процент ради удовлетворения сиюминутых желаний.

 

Е.А.: Они жили сегодняшним днем, без сбережений...

Г.К.:  Да, если угодно, буржуазность – это способность терпеливо дожидаться вознаграждения. И уровень бытовой преступности был весьма высоким, а репродуктивный успех сопутствовал тем, кто был физически самым агрессивным, а вовсе не самым сметливым и рассчетливым, как при капитализме. И, конечно, изменилось отношение к труду: чем ближе по времени к «Промышленной революции», тем больше трудятся жители Британии. Растут и масштабы грамотности населения...

 

Е.А.:  Широкое обуржуазирование поведенческих норм под воздействием генетического фонда наиболее преуспевающих индивидов!


Г.К.: Генетически и культурально Британия адаптируется к капитализму, и по мере убывания численности физически агрессивной части населения происходит общее «смягчение общественных нравов». Те же явления, повторюсь, имеют место в других странах, в частности, в Японии, хотя протекают отнюдь не столь быстро, как в Британии...

                                                                        
 

Культура этноса, его прошлое, удельный вес в населении носителей «буржуазных» ценностей – вот основной фактор материального прогресса. Таков главный тезис книги, плохо согласующийся с современной экономической теорией. Мы видим, как китайские иммигранты, армяне, ливанцы, сикхи процветают в самых разных регионах мира, причем явно не потому, что они изначально богаче местных жителей, - скорее, наоборот. И уж точно не в силу каких-либо политических привилегий!


Е.А.: Перефразируя Маркса, это первоначальное накопление социального и человеческого капитала. Профессор Кларк, большое спасибо за увлекательную беседу!

    ("Голос Америки")






Site Meter


Прощай, нищета ч.2


От трущоб к миллионерам

          «Как государство богатеет, и чем живет»

 

Западные либералы убеждены, что все люди в равной мере способны освоить рыночную экономику, в то время как русские консерваторы гордятся неприспособленностью своего народа к капитализму.

 

Почему бурный материальный прогресс человечества начался только в первой половине XIX века? Почему процесс стартовал в Англии? Кто в состоянии убедительнее его объяснить – экономист Адам Смит или приходской священник Томас Мальтус? Об этом у меня состоялся разговор с деканом Экономического факультета Калифорнийского университета в городе Дэвисе Грегори Кларком, автором нашумевшей книги Farewell to Alms, «Прощай, нищета».

 

Часть вторая. Начало беседы см. http://330independence.livejournal.com/25449.html

 

Евгений Аронов: Так вот, учитывая 200 тысяч лет допромышленной истории гомосапиенс, как получилось, что человечество в начале 19-го века, наконец, совершило прорыв к стабильному материальному росту, причем этот рост не остановила вся последующая  череда экономических кризисов?

 

Грегори Кларк: Я хочу только добавить к вышесказанному, что даже если взять Нидерланды в их «золотой век», охватывающий 1600-1700 годы, тогдашние темпы экономического роста не превышали одной десятой тех, что наблюдаются после «Промышленной революции». И после «золотого века», между прочим, в Голландии наступает застой.

 

Е.А.: Стандартное объяснение «Промышленной революции» сводится к тому, что Англия совершила этот прорыв, поскольку первой по-настоящему либерализовала свою экономику. Это институциональная теория...
 

 

Г.К.: И если бы эта либерализация, якобы давшая людям стимулы к новаторству, случилась на 100 тысяч лет раньше, то мы бы досрочно получили и «Промышленную революцию». Я снова внимательно взглянул на историю Англии средних веков и пришел к выводу, что общепринятое представление об этом периоде глубоко ошибочное. Я утверждаю, что Англия в средние века имела рыночную экономику более свободную, чем сегодняшняя: налог на доходы, который взимала королевская власть, равнялся 1%; местных налогов практически не было, не считая налога на землю; подати, которые собирала церковь, составляли от силы 5% подушного дохода. Мало того, в стране существовали свободная торговля и свободный рынок труда; государство не было обременено крупным долгом; Англия не знала практически никакой инфляции на протяжении 300 лет. Все это убеждает меня в том, что расхожее мнение, будто политико-экономическая либерализация являлась предусловием экономического роста, в корне неверное. И сегодня у нас есть, с одной стороны, Швеция – богатая страна с дико въедливым государством, присваивающим половину ВВП, а, с другой,- беднейшая Уганда, где невзирая на обширную коррупцию, средний гражданин отдает государству всего порядка 10% дохода. И взгляните на Индию, где англичане в 19-ом веке создали чуть ли не совершенную систему свободного предпринимательства и где до самого последнего времени мы видели повсеместную беспросветную нищету!

 

Е.А.: Профессор Кларк, но Вы же, наверное, не станете полностью умалять значимость институтов. Взять хотя бы такие примеры, как Китай при Мао и Дэн Сяопине, или сравнить Северную Корею с Южной...

 

Г.К.: Я не отрицаю, что государство-монстр в состоянии погубить экономику. Конечно, минимально приемлемые институты являются необходимым условием экономического роста, но уж никак не достаточным. И современный Китай служит подтверждением моего тезиса, что весьма посредственные – с точки зрения классического либерализма – институты вполне совместимы с экономическим прогрессом. У китайской нации был потенцил к росту, который она смогла реализовать благодаря весьма скромным институциональным новшествам. Те же новшества в другой нации не дали бы никаких результатов!

 

Е.А.: Это и есть узловое положение Вашей книги – «потенциал нации»...

 

Г.К.: Логика допромышленной эры прекрасно просматривается не только в учениях Томаса Мальтуса, но и в теории Чарльза Дарвина, который, напомню, находился под очень сильным интеллектуальным влиянием Мальтуса. Из дарвинизма, приложимого к социуму, следует, что без сильных искусственных стимулов к ограничению рождаемости у людей богатых или просто состоятельных потомство будет более обширным, чем у бедноты. И допромышленная история Англии это полностью подтверждает: у богатых стабильно было больше детей, которые доживали до возраста, когда они могли заводить собственных детей, – и так на протяжении многих поколений. На начало 17 века в Англии у состоятельной семьи было 4,5 ребенка, которые доживали до взрослого возраста, а у бедной – меньше 2. В течение долгого времени, порядка 600 лет, богатые, владевшие крайне дефицитным земельным ресурсом, по сути, генетически покоряли Англию.

 

Е.А.: Подобный процесс происходил не только в Англии...

 

Г.К.: Отнюдь, у нас есть подтверждающие это данные по Германии, Швеции, Франции. В Англии процесс просто шел быстрее, чем на континенте и уж точно намного стремительнее, чем в Азии. Так вот, в свободном обществе типа английского ввиду обилия детей у имущих классов происходило передвижение людей из высших слоев  в средние и низшие, постольку поскольку не каждый ребенок мог унаследовать и без того дефицитную землю...

 

Е.А.: Одновременно с движением социального лифта и в обратном направлении.

 

Г.К.: Да, конечно, было и движение снизу вверх, но мне интересен именно первый эффект, который привел к тому, что доля в населении генетического фонда наиболее преуспевающих индивидов увеличивалась последовательно и неуклонно каждое поколение.

 

     ("Голос Америки")                         Продолжение следует

 

 





Site Meter


Прощай, нищета


У меня в сусеках долго лежало следующее интервью. Вот только на днях дошли руки заняться его переводом.

От трущоб к миллионерам

          «Как государство богатеет, и чем живет...»

 

Западные либералы убеждены, что все люди в равной мере способны освоить рыночную экономику, в то время как русские консерваторы гордятся неприспособленностью своего народа к капитализму.

 

Почему бурный материальный прогресс человечества начался только в первой половине XIX века? Почему процесс стартовал в Англии? Кто в состоянии его убедительнее объяснить – экономист Адам Смит или приходской священник Томас Мальтус? Об этом у меня состоялся разговор с деканом Экономического факультета Калифорнийского университета в городе Дэвисе Грегори Кларком, автором нашумевшей книги Farewell to Alms, «Прощай, нищета».

 

Грегори Кларк: Моя книга посвящена уникальному явлению в мировой истории, получившему название «Промышленная революция». Писал я ее как экономист, и люди моей профессии были весьма удивлены, что я объясняю этот феномен в категориях эволюции культуры, а не в понятиях сугубо экономических, таких, как свободный рынок, частная собственность и институциональные стимулы к новаторству...

 

Евгений Аронов: Книга имеет подзаголовок: «Краткое введение в мировую историю». Вы не сковывали себя историей Англии...

 

Г.К.: Нет, моя книга претендует на глобальный охват. Я доказываю, что гомо сапиенс потребовалось 200 000 лет существования в его современном анатомическом виде, прежде чем экономический прогресс пошел быстро и последовательно, в то время как прежде он был эпизодическим и обратимым. Реальный стабильный рост материального благосостояния людей приходится на крохотный отрезок их истории...

 

Е.А.: И плоды промышленной революции распределялись на Земле неравномерно не в результате случайности?

 

Г.К: И продолжают распределяться неравномерно. Мало того, у нас есть основания полагать, что люди в Африке сегодня живут хуже, чем они жили 200 лет тому назад на старте промышленной революции.

 

Я утверждаю, что в допромышленную эпоху уровень жизни определялся не развитием техники, а только тем, на каком уровне устанавливалось равновесие между рождаемостью и смертностью. Лишь в конце XVIII века Томас Мальтус понял причины, по которым благосостояние среднего человека на всем протяжении рассматриваемого периода оставалось фактически неизменным. Даже в Англии в начале XIX столетия, - а Англия тогда была, наверное, самой богатой страной, - население в среднем жило не лучше, чем в Каменном веке. Я подчеркиваю – в среднем...

 

Е.А.: И вы утверждаете, что в этом нет ничего странного, если понять логику жизни человечества в допромышленную эру. Тем не менее, население росло...

 

Г.К.: Суть допромышленной эры сводилась к тому, что технический прогресс сопровождался исключительно ростом населения, а не ростом благосостояния. И, как следствие этого, мы имеем дело с парадоксом: чем выше была средняя продолжительность жизни населения, скажем, в Японии, благодаря сравнительно высоким санитарно-гигиеническим нормам, тем хуже материально жил народ: рост населения подавлял рост благосостояния. Парадокс работает и в обратном направлении: население России в допромышленную эру, в среднем, было богаче, чем японское, ибо Россия отставала от Японии в области здравоохранения. Тот же парадоксальный результат имеет место, если сравнивать Россию и Японию по показателю бытовой преступности: японцы в эпоху Сёгуната Токугава были не только здоровее, но и законопослушнее своих русских современников, а жили хуже.

 

Е.А.: В своей книге Вы приводите данные по Польше, которая на начало 19 века имела весьма высокий уровень жизни даже по стандартам продвинутой Западной Европы, не обладая большим городским населением, располагающим современными техническими знаниями...

 

Г.К.: Да, экономистам трудно признать, что все их вожделенные показатели – грамотность, городское население, технические новации и т.д. имели совсем не большое влияние на уровень жизни до начала «Промышленной революции».

 

Е.А.: Вы пишите, что производительность труда в результате технических новаций увеличивалась в допромышленную эпоху в среднем всего на 1% каждые 100 лет.

 

Г.К.: Расскажу вам про то, что мы точно знаем. В 60ые годы 18 века англичане появились на Таити. Население острова по своему техническому развитию пребывало в Каменном веке - куда им было до англичан с их пушками? но жили они не намного хуже пришельцев.

 

Е.А.: По каким признакам?

 

Г.К.: Свидетельство этому – их физические габариты, особенно рост, питание и то, что многие английские матросы решили остаться на Таити, а не возвращаться в свой туманный Альбион.

 

 ("Голос Америки")         Продолжение следует

 





Site Meter


Как понимать обнародование администрацией Обамы документов о жестких методах допросов, применявшихся ЦРУ по отношению к террористам? Note bene: к террористам, а не к лицам, подозреваемым в терроризме.


Сторонники администрации заявляют, что таким образом Обама восстанавливает моральный авторитет Америки в самой стране и за рубежом. Противники Обамы считают, что действующий президент лишь сводит счеты со своим предшественником и идейным соперником. Мне кажется, что, обнародуя документы, администрация Обамы дает понять, что не будет использовать активно ЦРУ в борьбе с терроризмом. Про иные ведомства речь сейчас не идет. Но точно не ЦРУ: карьера людей, занимавшихся допросами, даже если им и не грозит судебное преследование, закончена. Это первое. Второе - заявление администрации, что жесткие методы допросов не принесли важных оперативных сведений. Третье - это то, что сотрудники спецслужб не будут рисковать своим служебным положением, берясь за рискованные задания, не заручившись санкцией не только Генпрокуратуры, но и Конгресса и даже вероятных будущих кандидатов в президенты.

P.S. Жду возвращения из зарубежной командировки профессора Эдварда Люттвака, чтобы поговорить с ним о сомалийских пиратах.




Site Meter


Profile

Аронов, Евгений
330independence
eugene aronoff

Latest Month

June 2009
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
282930    

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow